Два Ивана: Иван IY Васильевич Грозный

ivan-iyЛичность Ивана Грозного, малолеткой заступившего на российский престол после скоропостижной смерти отца — Василия III, и по сей день продолжает будоражить умы ученого и неученого люда. Его колоритная фигура по-прежнему возвышается среди бесчисленной вереницы всех прочих субъектов мировой и русской истории, а его бурная и жестокая деятельность все также не может получить однозначной оценки. Новейшая монография специалиста-историка Б.Н. Флори, посвященная Ивану Грозному (вышла в 1999 году в серии «Жизнь замечательных людей»), завершается несколько необычным для профессионального ученого пассажем: «Приходится честно сказать читателю, что на вопрос об историческом значении деятельности Ивана IV мы до сих пор не имеем окончательного ответа. Остается лишь надеяться, что его могут принести труды новых поколений исследователей». Вот так! Дописались, так сказать…


Но что нового, собственно, могут сказать последующие поколения историков, если все, что только можно было сказать, — давным-давно сказано, а вся грязь, какую только можно было собрать по самым дальним закоулкам, — давным-давно на царя Ивана вылита целыми ушатами. Казалось бы, в такой ситуации не приходится особенно рассчитывать на какие-то объективные критерии. Но это только с точки зрения тех, кто не способен прояснить в конец запутанный вопрос, а сделать загадку еще более неразрешимой. На самом деле надежные критерии для правильной оценки фигуры Ивана Грозного — сколь бы противоречивой она не выглядела — уже выработаны и доступны каждому желающему. Это — мнение народа, запечатленное в его песнях, сказаниях, легендах. Здесь нет никаких содроганий и стенаний по поводу безвинно пролитой крови бояр да князей или сетований по поводу патологических отклонений в поведении царя Ивана. В народной памяти он остался как выдающийся правитель, более того, — народный заступник. Не верите? Тогда прочитайте нижеприведенное предание:
«Когда на Москве 6ыл царем Иван Грозный, он хотел делать все дела по закону христианскому, а бояре гнули все по-своему, перечили ему и лгали. И стала народу тягота великая, и начал он клясть царя за неправды боярские, а царь совсем и не знал обо всех их утеснениях. Насмелились тогда разные ходоки, пришли в Москву и рассказали царю, как ослушаются его князи-бояре, как разоряют людей православных, а сами грабят казну многую и похваляются самого царя известь. Разозлился тогда царь на бояр и велел виноватых казнить и вешать. Тогда бояре совсем перестали его слушаться и начали его ссылать из царства вон неволею. Как ни грозен был царь, а убоялся бояр и выехал с горем из дворца своего, попрощался с народом и оправился куда глаза глядят. Все его покинули, только один любимый его боярин поехал с ним вместе. Долго ли, коротко ли ехали они по лесу — и встосковался царь по своему царству, и молвил своему боярину: «Вот Бог избрал меня на Московское царство, а я стал хуже последнего раба. Нигде нет мне пристанища, никто меня не пожалеет и куска хлеба взять негде». Только смотрят на лес, а березка кудрявая стоит впереди них и кланяется парю. Поклонилась низко раз, другой и третий… Не утерпел тогда царь, заплакал и сказал своему боярину, указывая на березку: «Смотри, вот бесчувственная тварь, и та мне поклоняется как царю, от Бога поставленном, а бояре считают себя разумными и не хотят знать моей власти […]. Стой! Поедем назад. Проучу же я их и заставлю мне повиноваться». И велел царь той березке повесить золотую медаль на сук за ее почтение. А когда вернулся в Москву, то перекрушил бояр, словно мух».

Не надо только думать, что фольклорный текст записан совсем недавно от какого-нибудь просвещенного горожанина или колхозника, учившегося по советским учебникам и знакомого с художественной интерпретацией образа Ивана Грозного в романах и кинофильмах. Легенда записана этнографом Н.Я. Аристовым в 1878 году в селе Стеньшино Липецкого уезда Тамбовской губернии от столетнего безграмотного крестьянина Ивана Климова. Здесь нет ни слова осуждения, напротив — полнейшее одобрение действий царя, направленных и на укрепление державы, и на облегчение участи народа. Без строгости — и, если хотите, насилия — никакая власть (даже в крестьянской семье) немыслима. Народ это прекрасно понимал и именно за это уважал и ценил царя Ивана. И не просто уважал — любил. До не давнего времени (то есть почти на протяжении четырехсот лет) пелись, записывались и публиковались песни-плачи о смерти Ивана Грозного. Например, такие:

Уж ты батюшка светел месяц!
Что ты светишь не по старому,
Не по-старому, не по-прежнему,
Из-за облачка выкатываешься,
Черной тучей закрываешься?
У нас было на Святой Руси,
На Святой Руси, в каменной Москве,
В каменной Москве, в золотом Кремле,
У Ивана было у Великого,
У Михайлы у Архангела,
У собора Успенского,
Ударили в большой колокол.
Раздался звон по всей матушке сырой земле.
Соезжались все князья-бояре,
Собирались все люди ратные
Во Успенский собор Богу молитися.
Во соборе-то во Успенскиим
Тут стоял нов кипарисов гроб.
Во гробу-то лежал православный царь,
Православный царь Иван Грозный Васильевич.
В головах у него стоит животворящий крест,
У креста лежит корона его царская,
Во ногах его вострый, грозный меч.
Животворящему кресту всякий молится,
Золотому венцу всякий кланятся,
А на грозный меч взглянет — всяк ужаснется…
(Записано в Саратовской губернии в 1854 году)

Мало кто из царей удостоился подобных плачей. Уже в ХХ веке среди гребенских казаков был записан другой плач, в котором содержится прямое обращение к Ивану Грозному, призыв к царю, чтобы встал он из гроба и вернулся назад на землю, где без него нарушился порядок:

<…> «Вы подуйте-ка ли вы, уж ветры буйные,
Пошатните-ка ли вы горы высокие,
Пошатните-ка ли вы леса темные,
Разнесите-ка ли вы царскую могилушку,
Отверните-ка ли вы, уж вы гробову доску,
Откройте-ка ли вы золоту парчу.
Ты встань, восстань, батюшка ты Грозный царь,
Грозный царь да ты Иван Васильевич!
Посмотри-ка, погляди на свою армеюшку…»

Налицо полная нестыковка стереотипа, созданного историками, и представлениями, сохранившимися в народной памяти. Сразу же добавим: мнение летописцев также в основном совпадает с народным образом. В чем же дело? Почему столь значительные расхождения в подходах и оценках? Причина здесь одна: кажущаяся жестокость правления Ивана Грозного, сопровождавшегося массовыми репрессиями и многочисленными казнями, что якобы вскоре привело к разорению страны и распространению смуты. Так ли это? Казалось бы, специалисты должны делать подобные выводы, как говорится, с цифрами в руках. Но все дело в том, что и цифры и факты свидетельствуют об обратном.

Историки-профессионалы давно подсчитали, что всего за время царствования Ивана Грозного было репрессировано и казнено разными способами от трех до четырех тысяч человек. Такие подсчеты имеют под собой совершенно бесспорную основу — поминальные списки (синодики), куда (кстати, по личному указанию самого царя) тщательно заносились имена всех убиенных и замученных. Нет оснований полагать, что, скажем, при Иване III безвинных жертв было меньше чем при Иване IV: недаром дед был прозван Грозным раньше внука. Не в этом дело — безвинная смерть не имеет оправдания, даже если иметь в виду одного человека.

Речь же сейчас пойдет совершенно о другом — о несравнимости масштабов репрессий в России с тем, что происходило примерно в то же самое время в других частях мира и прежде всего — в Западной Европе. Только за одну Варфоломеевскую ночь с 23 на 24 августа 1572 года в Париже было зверски уничтожено свыше трех тысяч гугенотов (то есть почти столько, же, сколько погибло за все правление Ивана Грозного). Причем вырезан под корень был цвет французской нации, съехавшийся отовсюду на бракосочетание Генриха Наваррского и Маргариты Валуа («королевы Марго»). Вслед за Парижем протестантские погромы прокатились по всей стране. Как отмечается в справочной литературе: только за первые две недели погибло около 30 тысяч гугенотов.
Обратимся к другим европейским странам. В Англии по приказу короля Генриха VIII (он скончался в 1547 году, когда в далекой России Иван IV венчался на царство) было повешено 72 тысячи бродяг и нищих (сегодня бы сказали — бомжей, ибо почти все они являлись разорившимися крестьянами, лишенными крова и согнанными со своих мест в результате так называемого «огораживания», то есть отчуждения земель с целью их использования для получения капиталистической прибыли). Во время Нидерландской буржуазной революции испанцы истребили около 100 тысяч ни в чем не повинных мирных граждан (из них, по меньшей мере, 11 тысяч на кровавом счету герцога Альбы). Кроме того, в XVI веке по всей Европе продолжала зверствовать инквизиция: по скрупулезным подсчетам самих же инквизиторов, за это время только сожжено на кострах живьем и прилюдно было 28 540 «еретиков и ведьм». Эти цифры, позаимствованные из различных источников, суммарно приводит В.В. Кожинов в уже упоминавшейся книге «История Руси и русского слова» (М., 1999), а также в других своих публикациях. Нельзя не упомянуть и начавшийся в том же веке геноцид индейцев на осваиваемых испанцами и португальцами (а вслед за ними — англичанами и французами) территориях обеих Америк: здесь счет жертв шел уже на миллионы!

Но вернемся назад, в Россию. Говорят (теперь это особенно модно), что, дескать, и не было вовсе на Руси никаких боярских заговоров, что все это померещилось патологически подозрительному царю, а кровожадные временщики, вроде Малюты Скуратова, рады-стараться были подлить маслица в огонь. Ну, зачем же так себе и другим голову морочить? Все русские цари-Рюриковичи отличались достаточной жестокостью, а Иван Грозный абсолютно заслуженно может претендовать на первый номер в списке кровавых тиранов и деспотов. Но тогда уж и из русской аристократии не нужно делать невинную овечку. Боярство представляло собой типичную олигархическую структуру, глубоко чуждую народным чаяниям и общегосударственным интересам. У русских бояр крамола да измена, что называется, в крови сидела (второй неизлечимой болезнью было «стукачество»). Можно даже сказать, что они уже во чреве матери думали, как бы себя подороже продать, к какому королю (польскому или шведскому) при случае переметнуться и как бы поболезненней насолить великому князю Московскому (а в дальнейшем — царю). Так что верховному правителю России сам Бог велел бдительно и непреклонно стоять на страже государственных интересов, защищать Отчизну от посягательств внешних и внутренних врагов, как заразу, искоренять измену и сепаратизм, и, как зеницу ока, хранить единство Державы и заботиться о процветании ее народа.

Так кто же в таком случае расшатал могущество Российской державы, довел страну до разорения, ввергнул ее в Смуту и пригласил в качестве арбитров иноземных интервентов? Иван Грозный что ли? Да нет, все те же князья и бояре, которые до этого продавали Русь татарам, науськивая на соседей-однокровников карателей и грабителей, а теперь рады-радёхоньки были отдать Россию — всю сразу или по частям — полякам, литовцам, шведам и ливонцам. Они бы сделали это и раньше да царь Иван не позволил. И народ это прекрасно видел и понимал и был тысячу раз прав, объективно оценивая в своих песнях и сказках эпоху Ивана Грозного.

За разглагольствованиями о зверствах, учиненных царем Иваном Грозным, как-то забывается о том, что сделал он для укрепления геополитической мощи Российского государства и утверждения его решающей роли на мировой арене. Ведь именно в эту мучительно трудную и трагическую эпоху Россия обрела Сибирь и стала такой, какой ее знают и по сей день. Долгое царствование Ивана Грозного (если вести счет от смерти его отца Василия, он правил свыше полувека, точнее 50 лет и 3 месяца) получило всестороннее освещение в официальном летописании. Существуют даже летописные произведения, посвященные отдельным периодам его правления: например, «Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича», «Казанский летописец», посвященный взятию столицы Казанского ханства и присоединению его к России. От Ивана Грозного осталась обширная переписка, имеющая высокие литературные достоинства. О времени царя Ивана написано немало мемуаров очевидцев, преимущественно недружелюбно настроенных к нему иностранцев и главного государственного изменника князя Андрея Курбского, бежавшего от царского гнева и перешедшего на службу к польскому королю. Находясь вдали от московских пытошных подвалов под защитой королевских жолнеров, он не только вступил в разоблачительную переписку с государем, но и написал обширный и желчный трактат под названием «История о великом князе Московском».

Сам Иван IV с огромным вниманием и бережением относился к летописанию. Сохранились его собственноручные пометы на полях летописей, которые он читал в разные годы жизни. Особенно царя занимало летописное отображение его собственных деяний и их интерпретация. Именно в царствование Ивана Грозного и наверняка под его идейным руководством был составлен наиболее авторитетный литературно-летописный памятник той эпохи — уже упоминавшаяся выше «Степенная книга», доводящая изложение событий русской истории до конца лета 7068 (то есть до августа 1560 года). По заказу царя Ивана в 1568—1576 годах в Александровской слободе в самый разгар опричнины начал создаваться и грандиозный многотомный Лицевой летописный свод. Над его томами, каждому из которых предстояло стать рукописным шедевром, трудились лучшие переписчики и художники-иллюстраторы.

Летописные, эпистолярные и мемуарные свидетельства помогают представить неоднозначный образ Грозного царя и его эпохи в самых различных аспектах. Как хорошо известно, в жизни царя и государства, доставшегося ему по праву престолонаследия, различаются несколько контрастных этапов. Ивану было всего три года, когда от тяжелой болезни скончался его отец и фактическая власть перешла в руки его матери — молодой и энергичной вдовы Елены Глинской. Княжеский род Глинских считался литовским, но происходил от татар, в XV веке перешедших на службу к Великому князю Литовского. Более того, как доподлинно установлено, основоположником рода Глинских был один из сыновей хана Мамая: после разгрома Мамаевых полчищ на Куликовом поле и умертвления отца наемными убийцами сын этот бежал в Литву, где получил в управление и кормление город Глинск (ныне находится на территории Сумской области Украины) — от его названия получил фамилию и весь род. (В XIV-XV веках многие татары переходили к оседлому образу жизни и целые кланы их получали земли и селились в литовских землях — точнее, это были исконно русские земли, захваченные Литвой). В дальнейшем отношения князей Глинских с литовско-польскими властителями разладились и они перешли на службу к русскому царю Василию III. Ему вскоре приглянулась молоденькая племянница опальных князей, и он взял ее в жены, отправив в монастырь бездетную супругу Соломонию. Спустя четыре года на свет появился Иван и, благодаря его матери, в жилах царей-Рюриковичей потекла татарская кровь и появились гены хана Мамая.

Овдовев, Елена Глинская стала управлять Московией с помощью фаворита с тройной фамилией — молодого красавца-боярина Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского, с которым состояла в открытой любовной связи (злые языки уже в те времена шептали, что полюбовник царицы Елены и есть истинный отец Ивана Грозного). Пятилетнее регентство Елены сопровождалось непрерывными боярскими раздорами, в центре которых находилась сама царица и ее фаворит. Против них фрондировали даже собственный дядя Елены — Михаил Васильевич Глинский, которого неблагодарная племянница упрятала в темницу, хотя и была обязана ему всем. В конце концов царицу отравили, ее любовника — схватили, бросили в кремлевский застенок и уморили голодом, а не достигший совершеннолетия Иван попал под жесткую опеку бояр, беззастенчиво поправших его законные права на власть. Позже в письме изменившему другу — князю Андрею Курбскому царь самолично описал подробности тех лет, которые оставили неизгладимый след в его памяти:

«Когда же Божьей судьбой родительница наша, благочестивая царица Елена, переселилась из земного царства в Небесное, остались мы с покойным братом Георгием круглыми сиротами — никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, Пречистую Богородицу, на всех святых и на родительское благословение. Было мне в это время восемь лет; подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас, государях своих, заботиться не стали, бросились добывать богатство и славу и напали при этом друг на друга. И чего только они не наделали! Сколько бояр и воевод, доброжелателей нашего отца, перебили! Дворы, села н имения наших дядей взяли себе и водворились в них! Казну матери перенесли в большую казну и при этом неистово пихали ее ногами и кололи палками [концами трости], а остальное разделили между собой. А ведь делал это дед твой, Михаиле Тучков. Тем временем князья Василий и Иван Шуйские самовольно заняли при мне первые места и стали вместо царя, тех же, кто больше всех изменял нашему отцу и матери, выпустили из заточения и привлекли на свою сторону. А князь Василий Шуйский поселился на дворе нашего дяди, князя Андрея Ивановича, и его сторонники, собравшись, подобно иудейскому сонмищу, на этом дворе захватили Федора Мишурина, ближнего дьяка при нашем отце и при нас, и, опозорив его, убили; князя Ивана Федоровича Бельского и многих других заточили в разные места; подняли руку и на Церковь, свергнув с престола митрополита Даниила, послали его в заточение и так осуществили свои желания и сами стали царствовать. Нас же с покойным братом Георгием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой только нужды не натерпелись мы в одежде и в пище! Ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит — ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжелые страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом — говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначали не но достоинству; бесчисленную казну нашего деда и отца забрали себе и наковали себе из нее золотых и серебряных сосудов и надписали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние…» (Перевод Я.С. Лурье)

Зато уж теперь он не по наслышке, а наяву познал, что такое боярское всевластие и понял, что оно сулит Российской державе: раздробленность и разграбление, призвание иноземцев или переход в вассальную зависимость к соседним властителем. Буквально на глазах молодого царя начался губительный процесс расшатывания единого государства — главного детища его деда — и укрепление боярских вотчин и удельных княжеств. Если бы Иван IV не остановил вовремя разрыхления и эррозии власти, Смутное время на Руси могло начаться не в XVII, а в XVI веке. И он принимает (в 16-летнем возрасте!) единственно правильное решение — стать самодержцем, раз и навсегда покончить с боярским самоуправством. Поставленная цель легкой жизни не сулила и восторга со стороны высокородной знати не встретила. Началась затяжная, полная драматизма борьба — не на жизнь, а на смерть. 16 января 1547 года в Успенском соборе Московского кремля состоялось венчание Ивана IV на царство, а спустя две недели он женился на Анастасии Захарьиной-Юрьевой из рода боярина Кошки.

Был ли Иван IV пассионарной личностью? Безусловно — да! Однако пассионарность может иметь как положительную, так и отрицательную направленность. Царю Ивану пришлось пройти через оба эти этапа. Сначала его жизнь была на подъеме, на взлете — он как бы парил в вышине, обозревая орлиными очами бескрайние российские просторы и камнем бросался на врагов. Именно в этом порыве он сумел зарядить своей энергией народ и элиту, сподвигнув их на покорение Казанского ханства. Взятие Казани, а вслед за тем и Астрахани, освобождение великой русской реки Волги явилось апафеозом молодого царя, подтвердившее могущество его державы. Летописец с воодушевлением подводил итог славным деяниям государя всея Руси:

«Сицев бе той царь князь великии и многа при себе памяти и похвалы достойна сотвори: грады новыя созда и ветхия обнови, и церкви пречюдныя ц прекрасныя воздвижи, и монастыря общежителныя иночествующим устрои; и от юны версты не любляше ннкакия потехи царьския: ни птичья ловлення, ни песья, ни звернныя борбы, ни гуселнаго звяцания, ни прегудниц крыпениня, ни мусикеискаго гласа, ни пискання прилепнаго, ни скомрах видимых бесов скакания и плясаиня, и всяко смехотворение от себе отрину, и глумннки отогна, и в конец сих возненавиде. И токмо всегда о воинественнем попечении упражняшеся, и поучение о бранех творяше, и почиташе доороконннки н храбрыя оружники, и о сих с воеводами прилежаше, и сим по вся дни живота своего с мудрыми советники своими поучашеся, и подвизашеся, како бы очистити землю свою от поганых нашестиия, и от частаго пленения их; к сему жетщашеся и покушашеся всяку неправду, и нечестие, и кривосудство, и посулы, и резимание [взяточничество], и разбои, и татбы изо всея земля своея извести, правду же и благочестие в людех насеяти и возрастити. И того ради по всей области великия державы своея, по всем градом и по селом изыскав, устави разумныя люди н верныя сотники и пятдесятники на вере и кроте приведе во всех людех, яко же Моисей во израилтянех: да кииждо блюдет числа своего, аки пастырь овца своя, и разсмотряет изыскует всякаго зла и неправды и да обличает виноватаго пред болшими судьями. И аще не престанет от злаго обычая своего, да той смерть приимет о деле своем неизмолимо И сим обычаем укрепи землю свою. Ноли есть не мощно злыя обычая, издавна застаревшая в человецех, ис корения истребити. Ибысть тогда во царьствии его великая тшина во всей земли Русьстей [так в оригинале — В.Д.] укротися всяка беда и мятеж и великия разбои и хищения и татба, и не именовашеся, яко же при отце его бысть…»

Русский летописец объективно относится к обеим сторонам конфликта, отдавая дань уважения мужественным защитникам Казани и высказывая особое уважение татарским женщинам:
«Когда собралось 3000 оставшихся в живых храбрых казанцев, то они заплакали и обнимались, и целовались друг с другом, и говорили один другому: “Выедем из этой тесноты в поле и сразимся с русскими на поле широком, пока не умрем или пока не прорвемся живыми!” И сели на своих коней и прорвались в Царевы ворота на Казань-реку, надеясь на силу рук своих, и хотели пробиться сквозь русские полки, стерегшие беглецов, и хотели убежать к ногайцам. И выскочили они как звери во время облавы, и тут окружило их русское войско в темном месте, и обложили их как пчелы, не давая опомниться: стояли ведь тут на поле два воеводы против Царских ворот, князь Петр Щенятев, а другой князь Иван Пронский-Турунтай. И была большая сеча у казанцев с русскими, и многих русских воинств убили, и сами тут же полегли, храбрые, со славою на земле своей. И как только могли сражаться казанцы с таким большим русским войском, когда на одного казанца приходилось по 50 русских! А русские воины напросились на казанцев так стремительно, как голодные орлы и ястребы налетают на башни, скача, как олени по гетрам, по улицам города, шныряя туда и сюда, как звери но пустыням, и рыкая, как львы на охоте, ища казанцев, скрывающихся в их домах и в комнатах, и в погребах, и в ямах, и если где находили казанца, старого или юного, или средних лет, то здесь его вскоре оружием своим смерти предавали. Отроки щадили только молодых и красивых женщин и девиц, не убивали их повелением самодержца за то, что те умоляли своих мужей сдаться царю. И можно было видеть высокие горы из великой громады трупов убитых казанцев, лежащих внутри града вровень с городскими стенами, и в городских воротах, и в проломах, и за городом во рвах, и в ручейках, и в источниках, и но Казани-реке и по Забулачью, но лугам лежало бесчисленное множество мертвых так, что и сильный конь не мог долго проскакать но трупам мертвых казанцев, тогда воины меняли коней, пересаживаясь на других. По всему городу текли реки крови казанцев и бежали потоки горячих слез, а по низким местам стояли лужи крови, подсобные лужам дождевой воды, очервленивая землю, и речная вода смешивалась с кровью, и не могли люди в течение семи дней пить воду из рек, кони же и люди бродили в крови по колени. И была сеча та великая с первого часа утра и до десятого». (Перевод Ю.К. Бегунова)

Казань пала 2 октября 1552 года. Победители вернулись в Москву. Но с той поры начались беды — поначалу в личной жизни царя, затем они, как чума, распространились по всей стране. 1-го марта 1553 года Иван тяжело заболел. Много дней он находился между жизнью и смертью, не приходя в сознание, бредил и не узнавал близких. Психологи называют подобную критическую ситуацию пограничной. С человеком, который через нее проходит и остается в живых, как правило, происходят сверхъестественные вещи — в его душе может произойти полный переворот. Действительно, на пороге смерти как бы приоткрывается окно в ноосферу, умирающий приобщается к совершенно необычной для него реальности и становится обладателем невиданой доселе информации. Пройдя через пограничную ситуацию, пережив клиническую смерть многие становятся ясновидящими и провидцами, получают энергетическую подпитку, совершают непредсказуемые поступки. Последние, к сожалению, могут иметь не только созидательную, но и разрушительную направленность.

Как раз нечто подобное и произошло в жизни царя Ивана. Какая же истина открылась ему в запредельной бездне? Какие грозные предсказания и предупреждения услыхал он? Какого рода информацию неожиданно для самого себя получил? Почему, очнувшись от забытия, он вдруг превратился в необузданную и кровожадную бестию? Ответы на поставленные вопросы до сих пор не найдены. Однако именно с той поры Бог как будто отвернулся от него, и после болезни царя точно подменили. Беды продолжали обрушиваться на него одна за другой. В июне трагически гибнет его полугодовалый сын Дмитрий — первенец и наследник престола (в честь него впоследствии будет назван и последний сын Ивана Грозного — Дмитрий Угличский). Смерть обоих была ужасной: первого уронила нянька в воду при переправе через реку, и он утонул; второй, как известно, был зарезан или сам зарезался при невыясненных обстоятельствах. Судьба словно предупреждала Ивана.

Тем временем бояре-олигархи решили взять реванш. Смертельная болезнь ненавистника лишь подтолкнула их, они поторопились поставить крест на еще не умершем царе, и переориентировались не на законного наследника, тогда еще живого Дмитрия, а на царева двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого. Впоследствии Иван Грозный сделает собственноручную приписку на полях официальной летописи: из текста следует, что 12 марта 1553 года в боярской думе произошел «Мятеж велик и шум и речи многия в всех боярех, а не хотят пеленичнику служити», то есть большинство бояр отказалось присягать на верность царевичу-младенцу (пеленичнику). Так оформился открытый боярский заговор, в котором активное участие приняло московское и новгородское духовенство.

Некоторые историки и публицисты пытаются навязать читателям странный вопрос: кто был прав — царь или бояре? Представляется, что лучшим ответом на него могла бы стать история книгопечатания в России, начало которому было положено именно в эпоху Ивана Грозного (не раньше и не позже!), а царь воистину может считаться крестным отцом первой отечественной печатной книги. Напротив, бояре, духовенство и их ближайшее окружение всячески препятствовали осуществлению великого замысла первопечатника Ивана Федорова, преследовали его и травили, сожгли первую русскую типографию, пока, наконец, не вынудили друкаря-подвижника покинуть навсегда Москву. Иван Федоров прекрасно понимал, кто друг ему, а кто враг, о чем самолично поведал в послесловии к львовскому переизданию «Апостола»:

«По воле отца, с помощью сына и с свершением святого духа, повелением благочестивого царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси и благословением преосвященного Макария, митрополита всея Руси, типография эта создала в царствующем граде Москве в лето 7071 [1563 год], в тридцатое лето его царствования.
Не случайно начал я рассказывать это Вам, а потому, что великие беды испытали мы от озлобления людского, не от самого царя, но от многих гражданских и духовных начальников и учителей, которые из зависти обвиняли нас в различных ересях, желая благое превратить во зло и Божье дело вконец погубить, как это бывает у злонравных и неученых и неискусных в разуме людей, не обучавшихся грамматической хитрости, не исполненных духовного разума, а только, как водится, злословящих. Уж такова природа зависти и ненависти не понимаюших, куда ведут и на чем основываются. Потому из нашей земли и отечества от рода нашего мы были изгнаны и переселились в иные, неведомые нам страны…» (Перевод Ю. А. Лабынцева)

Что мог противопоставить Иван Грозный этой сплоченной и разветвленной оппозиции, когда даже ближайшие друзья отвернулись от него? В данной ситуации он принимает нестандартное, но, пожалуй, единственно правильное решение: порывает с былыми, предавшими его сподвижниками и создает военизированный орден по всем правилам европейских рыцарских орденов, но, как говорится, с русской спецификой. 300 лично преданных царю воинов, облаченных в монашеские рясы, под которой носилась кольчуга и оружие, составили ядро новой царской гвардии. Им был придан отряд («приказ») из 500 опричных стрельцов. Опричники беспрекословно подчинялись своему вождю, став безжалостными исполнителями его воли в борьбе с боярской крамолой. Для материальной подпитки ордена в его распоряжение передавались лучшие земли, конфискованные у бояр. Земли эти именовались опричными (от архаичного слова «опричь» — что значит «кроме»). По данному понятие все невиданное до сих пор явление получило название опричнины, а новых царевых слуг прозвали опричниками.

Удивительно, но факт: от опричнины практически не осталось никаких документов, не сохранилось и надежных летописных свидетельств. Лишнее подтверждение, что Иванов орден действовал по принципу других тайных обществ. За примерами далеко ходить было не надо: прибалтийскими сопредельными землями управлял Ливонский орден, образованный, как известно, в 1237 году путем слияния двух других духовно-рыцарских орденов — тевтонов и меченосцев, могущественных военизированных объединений, возникших на волне Крестовых походов по образцу древних тайных обществ. Их отличительная черта — жесткая иерархия, железная дисциплина и беспрекословное повиновение предводителям и вождям.

Военно-религиозная структура опричного монашеского братства царя Ивана вполне могла быть создана по образцу (и даже с учетом уставов) этих мощнейших и полутайных (во всяком случае закрытых для непосвященных) организаций Европейского Средневековья. Лишь цвет плащей был разным: европейские рыцари предпочитали белые с черными (тевтоны, меченосцы) или красными (тамплиеры) крестами, а русские «лыцари» избрали черное монашеское одеяние, в каком выехал перед началом Куликовской битвы черноризец Пересвет на поединок, обессмертивший его имя.

Русские летописи очень скупо рассказывают об опричных временах, перечисляя в основном казненных и замученных. Главным источником, откуда историки четыре с половиной века черпают все душераздирающие факты, связанные с опричниной, являются мемуары иноземцев. Среди них — действительные очевидцы событий, более того — сами служившие некоторое время в опричниках (Иван Грозный не гнушался услугами наемников, набирая их из числа пленных или перебежчиков). Интересные записки оставили дипломаты и купцы.

Однако ко многим из приводимых иностранцами фактам и цифрам следует относиться с большой долей осторожности. Мемуары создавались врагами Ивана Грозного, так или иначе пострадавшие от него и мстившие (естественно, оказавшись в недосягаемости) царю при помощи клеветы и баснословных преувеличений. Каковы могли быть эти преувеличения, свидетельствует цифра погибших новгородцев во время опричного погрома зимой 1569/70 годов, приводимая англичанином Джеромом Горсеем в его «Записках о России». Горсей говорит о 700 тысячах погибших — цифра не просто преувеличеная, а абсолютно фантастическая. По беспристрастным и полностью объективным подсчетам историков, она завышена не менее чем в 200 раз! Полностью сохранившиеся в синодиках поминальные записи свидетельствуют, что опричники уничтожили в Новгороде до 2800 человек (цифра тоже немалая, но, конечно же, не сравнимая с английской статистикой). Аналогичным образом большие сомнения вызывает нарисованный иностранными авторами образ опричников, которые якобы разъезжали повсюду с привязанной к крупу коня отрубленной собачей головой, демонстрируя тем самым свою преданность государю и предупреждая царских недругов об ожидаемой участи. Образ, конечно, колоритный, но, как заметил один историк, собак бы на всех в стране не хватило. Вообще же более чем прискорбно, когда мы вынуждены изучать историю не по собственным летописям, а по не выдерживающим критики иностранным источникам.

Вот под этим углом зрения (то есть с 200-кратной поправкой в сторону уменьшения) следует относиться и к прочим иностранным известиям. Они-то обычно и привлекаются для дискредитации Ивана Грозного и проводимой им как внутренней, так заодно и внешней политики. Тем не менее свидетельства очевидцев (безотносительно к их субъективности и тенденциозности) рисуют душераздирающие картины повседневной опричной действительности. Вот, например, как все это выглядело в Москве, по рассказу Иоганна Таубе и Элерта Крузе — ливонских дворян (первый — из Риги, второй — из Дерпта), оказавшихся сначала в плену, а затем ненадолго взятых на опричную службу:
«…Опричники великого князя должны были в количестве от 10 до 20 человек разъезжать по улицам с большими топорами [стрелецкими бердышами. — В.Д.], имея под одеждой кольчугу. Каждая отдельная рота намечала бояр, государственных людей, князей и знатных купцов. Ни один из них не знал своей вины, еще меньше — времени своей смерти и что вообще они приговорены. И каждый шел, ничего не зная, на работу, в суды и канцелярии. Затем банды убийц изрубали и душили их безо всякой вины на улицах, воротах или рынке и оставляли лежать, и ни один человек не должен был предать их земле. И все улицы, рынки и дороги были наполнены трупами, так что местные жители и иностранцы не только пугались, но и не могли никуда пройти вследствие большого зловония..

Князя Петра Щенятьева и Турунтая-Пронского, воевод и бояр, приказал он [Иван Грозный. — В.Д.] избить батогами до смерти. Князя Петра Серебряного, князя Владимира Курлятева и много сот других (их не счесть) приказал он внезапно изрубить, многих их в домах, и бросить куски в колодцы, из которых люди пили и брали воду для приготовления пищи. Он приказал также повесить многих женщин в воротах их домов, и мужья должны были ежедневно проходить под этими телами и при этом не показывать вида, что с ними произошло. Жену своего шурина Михаила Темрюкова Черкасского, чья сестра была за ним замужем [имеется в виду 2-я жена Ивана Грозного — кабардинская княжна Кученя (в крещении Мария), на которой царь женился после скоропостиженной смерти Анасасии, которая, скорее всего, была отравлена по наущению Старицких. — В.Д.], дочь богатого и умного князя Василия Михайловича Юрьева, невинную и благочестивую женщину, не старше 16 лет, приказал он изрубить вместе с ее полугодовалым сыном и положить во дворе, где ее муж должен был ежедневно проезжать и проходить. <…>

Но всем этим его кровожадное тиранское сердце еще не насытилось. 19 июля 1568 года в полночь послал он своих ближайших доверенных лиц, князя Афанасия Вяземского, Малюту Скуратова, Василия Грязного, вместе с другими и несколькими сотнями пищальщиков; они должны были неожиданно явиться в дома князей, бояр, воевод, государственных людей, купцов м писцов и забрать у них жен; они были тотчас же брошены в находившиеся под рукой телеги, отвезены во двор великого князя и в ту же ночь высланы из Москвы. Рано утром великий князь выступил со своими избранными в военный поход, сопровождаемый несколькими тысячами людей. Переночевав в лагере, приказал он вывести всех этих благородных женщин и выбрал из них несколько для своей постыдной похоти, остальных разделил между своей дворцовой челядью и рыскал в течение шести недель кругом Москвы по имениям благородных бояр и князей. Он сжигал и убивал все, что имело жизнь и могло гореть, скот, собак, кошек, лишал рыб воды в прудах и все, что имело дыхание, должно было умереть и перестать существовать. [Картина этого аполиксического кошмара остается на совести ливонских авторов, ибо описываемое ими с такой тщательностью, не может быть реально осуществлено при всем желании и ненависти. — В.Д.]. Бедный, ни в чем не повинный люд, детишки на груди у матери — и даже и во чреве — были задушены. Женщины, девушки и служанки были выведены нагими в присутствии множества людей и должны были бегать взад-вперед и ловить кур. Все это для любострастного зрелища, и когда это было выполнено, приказал он застрелить их из лука. И после того, как он достаточно имел для себя жен указанных бояр и князей, передал он их на несколько дней своим пищальщикам, а затем они были посажены в телеги и ночью отвезены в Москву, где каждая сохранившая жизнь,, была оставлена перед своим домом. Но многие из них покончили с собой или умерли от сердечного горя во время этой постыдной содомской поездки».

Джером Горсей дополняет ужасную картину другими подробностями, рассказывая в том числе и о казни придворного врача — того самого знаменитого Бомелия, который выведен в качестве поставщика ядов и любовных снадобий в опере Римского-Корсакова «Царская невеста», написанной по одноименной трагедии Льва Мея:

«Царь жил в постоянном страхе и боязни заговоров и покушений на свою жизнь, которые раскрывал каждый день, поэтому он проводил большую часть времени в допросах, пытках и казнях, приговаривая к смерти знатных военачальников и чиновников, которые были признаны участниками заговоров. Князь Иван Куракин был найден пьяным, <…> [и за это] он был раздет донага, брошен в телегу и засечен до смерти на торговой площади шестью проволочными кнутами, которые изрезали его спину, живот и конечности. Другой, насколько я помню, по имени Иван Обросимов, старший конюх, был подвешен на виселице голым за пятки, четыре палача резали его тело от головы до ног; один из них, устав от этой долгой резни, ткнул нож чуть дальше, чтобы скорее отправить его на тот свет, но сам он за это был тотчас же взят в другое место казней, где ему отрезали руку, а так как ее не залечили как следует, он умер на другой день. Многие другие были убиты ударами в голову и сброшены в пруды и озера около Слободы, их трупы стали добычей огромных, переросших себя щук, карпов и других рыб, покрытых таким жиром, что ничего, кроме жира на них нельзя было разглядеть. [Еще одна типичная «развесистая клюква», до которой так охочи были во все времена иностранцы, писавшие о России: карпы, как известно, мясом вообще не питаются, а похожие на крокодилов и заплывшие жиром подмосковные щуки, должно быть, пригрезились автору во сне. — В.Д.]. <…>

Князь Борис Тулпов, большой фаворит в те времена, будучи уличен в заговоре против царя и в сношениях с опальной знатью, был посажен на кол, заостренный так, что пройдя через все тело, он вышел у горла; мучаясь от ужасной боли и оставаясь живым 15 часов, князь разговаривал со своей матерью, княгиней, которую привели по смотреть на это ужасное зрелище. И она, почтенная добрая женщина, за этот проступок была оттдана на поругание сотне стрельцов. Ее раздувшееся, нагое тело было приказано было отдать псарям, бросившим ее голодным псам, растащившим его на куски, валявшиеся повсюду. <…>

В это время царь был сильно озабочен разбирательством измены Элезиуса Бомелия, епископа Новгородского и некоторых других, выданных их слугами. Их мучили на дыбе, то есть под пыткой, им было предъявлено обвинение в сношениях с письмами, написанными шифром по-латыни и по-гречески, с королями Польши и Швеции, причем письма эти были отправлены тремя путями. Епископ признал все под пыткой. Бомелий все отрицал, надеясь, что что-то переменится к лучшему. <…> Его руки и ноги были вывернуты из суставов, спина и тело изрезаны проволочным кнутом; он признался во многом таком, чего не было написано и чего нельзя было пожелать, чтобы царь узнал. Царь приказал сказать, что его зажарят живьем. Его сняли с дыбы и привязали к деревянному шесту или вертелу, выпустили из него кровь и подожгли; его жарили до тех пор, пока в нем, казалось, не осталось никаких признаков жизни, затем бросили в сани и повезли через Кремль. Я находился в числе многих, прибежавших взглянуть на него, он открыл глаза, произнося имя Бога; затем его бросили в темницу, где он и умер. Он жил в большой милости у царя и в пышности. Искусный математик, он был порочным человеком, виновником многих несчастий. Большинство бояр были рады его падению, так как он знал о них слишком много».

Что тут можно сказать? Конечно, оправдания зверствам нет и быть не может! Но, к великому сожалению, такова в те времена (да и не только в те) была печальная историческая действительность. Положа руку на сердце, придется признать, что доведись противникам царя лишить его власти, боярский кровавый разгул мало бы чем отличался от опричного. Стало бы от этого кому-нибудь легче? Об иноземных же “нравах” вообще говорить не приходится. Конкретные факты — лучшее тому подтверждение. Как известно, те самые шведы, которые зарились на северо-западные русские земли, начиная с Невской битвы и кончая Полтавской баталией, и с которыми царь почти двадцать лет вел малоуспешную Ливонскую войну, — неоднократно разоряли и сжигали православный Валаамский монастырь, устраивая при этом настоящую охоту за ни в чем не повинными иноками и убивая пойманных самым изощренным способом. Спрашивается: в чем провинились перед суровыми шведами смиренные иноки, посвятившие свою жизнь Богу?

Ужасы войн и расправ одинаковы во все времена. И Россия здесь вовсе не исключение. Точно так же, как опричники царя Ивана в Москве, вели себя и «благородные» рыцари-крестоносцы на улицах и в домах Константинополя, вероломно захваченного ими в апреле 1204 года, бургундцы Карла Смелого — в кварталах Льежа, после его штурма в 1468 году, испанские конкистадоры — при разграблении столицы ацтекской империи Теночтитлана в 1521 году, солдатня Валленштейна, разорившая пол-Европы во времена Тридцатилетней войны. И т. д. Список можно продолжать в пространстве и во времени до бесконечности.

Затяжная Ливонская война началась в январе 1558 года. За полтора столетия до Петра Великого Иван Грозный попытался прорубить «окно в Европу» и вернуть России по праву принадлежавшие ей земли, отторгнутые алчными иноземцами. Праведность этой многотрудной, кровопролитной и, к сожалению, безрезультатной войны понимали все — от царя до рядового стрельца. Всеобщее воодушевление и надежды в концентрированной форме сумела выразить летописная «Степенная книга»:

«Земля Ливонская, в которой было больше семидесяти городов, в древние времена земля та называлась Чудской, где великий князь Ярослав Владимирович и город основал в честь имени отчего — Юрьев, и многие святые церкви построил, и там были епископы православные и подчинялись они русской митрополии. А потом богомерзкие немцы, пришедшие из-за моря, поселились в чудской земле и дань стали давать русским государям в Великий Новгород. А когда расплодились и разбогатели, и возгордились самомнением, то не только перестали дани давать Новгороду, но и начали вести войну супротивную и чинить пакости многие Великому Новгороду и Пскову, причем иногда побеждали, а иногда и сами бывали побеждены…» (Перевод — здесь и далее — Ю.К. Бегунова)

Русские воины и многие воеводы, как всегда, когда дело идет о судьбе Отечества, проявляли чудеса героизма. Воистину всенародный отпор получили полчища польского короля Стефана Батория — одного из главных претендентов на «ливонское наследство, — вторгшиеся в русские земли и в 1582 году осадившие Псков. Горожане все как один поднялись на защиту «Брестской крепости» XVI века. Священнослужители и монахи воодушевляли стрельцов, нередко возглавляя атаки и контратаки, дети стояли на стенах рядом с отцами и отражали непрерывные атаки поляков и литовцев, женщины вставали в строй рядом с мужьями и братьями, заменяя убитых и раненых. Летописец рисует картины всенародного сопротивления с поистине эпическим и былинным размахом:
«Женщин храброе устремление. Тогда же все оставшиеся по домам женщины Пскова переменили печаль на радость, услышав благовестие, и, оставив свои женские немощи, вооружились мужскою силою, и вскоре все вышли, каждая из своего двора, неся непосильную ношу — оружие. Женщины, молодые и средних лет, обладающие крепким телосложением, взяли оружие, чтобы добивать оставшихся в живых после приступа литовцев, а старые женщины, немощные телом, те несли в своих руках небольшие, короткие веревки, собираясь теми веревками вязать, как им было сказано, литовские пушки и тащить их в город. И все они бежали к пролому, и каждая женщина старалась обогнать другую.

Помощь женщин. Когда очень много женщин сбежалось к пролому, то все они отказали весьма значительную помощь христианским воинам. Одни из них, как я уже говорил, крепкие, вооружившиеся мужскою силою, сражались с литовцами и одолевали их: одни подносили воинам камни и теми камнями убивали литовцев со стены и под стеной, другие же приносили воду уставшим и изнемогавшим от жажды воинам, и утолевали их ретивые сердца от жажды. Как я уже говорил, дело было в пятницу, в праздник Рождества Пречистой, наступил вечер, а литовские воины все еще находились в Покровской башне и стреляли по христианам в городе. Государевы же бояре и воеводы, снова призвав на помощь Бога и крикнув христианским кличем, собрались все вместе. Мужчины, а с ними и женщины, устремились на оставшихся в Покровской башне литовцев, кого, как и чем Бог вразумил: одни стреляли из пищалей, другие бросали в литовцев камни, третьи же поливали их горячей водой, четвертые же зажигали ветошь и бросали горящую во врагов; словом, сражались крепко. Также и под ту самую башню подсыпали пороха и подожгли ее, и с Божьей помощью так всех остальных литовцев с Покровской башни прогнали, и так Христовой благодатью снова очистилась каменная псковская стена от скверных литовских ног…»

…Опричнина была упразднена в конце августа 1572 года — так же неожиданно, как в свое время и провозглашена. Политика царя Ивана характеризовалась достаточной непредсказуемостью — впрочем, сия черта была присуща русским политическим деятелям испокон веков, вплоть до нашего времени.

Несмотря на свое прозвище и утвердившийся имидж, Иван Грозный был одним из просвещеннейших людей своего времени. Любил петь и сочинял музыку: его стихиры сохранились и исполняются по сей день. Царь был поразительно начитан и владел уникальной библиотекой, многие раритеты которой вместе с сокровищами византийских императоров привезла в Москву его бабка — Софья Палеолог. Библиотека, где, наряду с другими шедеврами хранилась полностью уцелевшая «История Рима» Тита Ливия (как известно, из 142 ее книг до сих пор было найдено и опубликовано только 35), находилась в тайном кремлевском подземелье; впоследствии следы ее затерялись, а неоднократные попытки отыскать бесценные рукописи и инкунабулы до сих пор не увенчались успехом.
Громадное значение имеет эпистолярное наследие Ивана Грозного. Его письма к разным лицам по праву считаются культурными памятниками и входят в золотой фонд древнерусской литературы. По ним изучают живой язык и мировоззрение эпохи. Царь состоял в личной переписке со многими монархами Европы, причем в письмам к ним чувствовал себя весьма расковано и нередко давал полную волю страстям. Так, он однажды надиктовал такой ответ датскому королю, что посол, возвращавшийся в Копенгаген, счел за благо вообще утаить царскую эпистолу от своего верховного сюзерена. А в письме к английской королеве Елизавете он ничтоже сумняшеся обозвал венценосную особу потаскухой за то, что она не смогла повлиять на решение парламента, отклонившего ратификацию договора о военном союзе с Россией. Английских парламентариев Иван обозвал «мужиками торговыми», а Елизавете вообще перестал писать, хотя незадолго перед тем сватался поочередно — сначала к ней самой, а затем, получив отказ, к ее родственнице Марии Гастингс.

Семейная жизнь Ивана заслуживает особого разговора. Естественно, все его официальные браки скрупулезно фиксировались в летописях. Что касается бурной внебрачной жизни, то она стала предметом не только бытовых слухов, но и дипломатической переписки. Мемуаристы также не оставили более чем разгульную жизнь царя без внимания. Историки обычно признают семь браков Ивана Грозного. С этой цифрой однако согласны не все. Церковь отказывалась освящать последние браки царя, и тот действовал вопреки мнению церковных иерархов. Брал себе очередную жену «просто так», а предыдущую отправлял в монастырь. Так поступил он, к примеру, с 4-й и 5-й женами — Анной Колтовской и Анной Васильчиковой. Первые три — народная любимица Анастасия Захарьина-Юрьева, необузданная кабардинка Мария Темрюковна и смиренная Марфа Собакина, отравленная врагами и завистниками (знаменитая «Царская невеста») — померли, оставаясь царицами). Шестой женой без согласия церкви стала совершенно не вписывающаяся в логику событий «вдова дьяка» (?!) Василиса Мелентьевна. Хотя великий драматург А.Н. Островский и написал об этом браке царя драму, и она до сих пор не сходит со сцены театров, —некоторые историки подвергают сомнения сам факт существования таинственной Василисы Мелентьевны, считая упоминание ее в летописи чьей-то позднейшей «шуткой». Последняя и седьмая по счету официальная жена Ивана Грозного — Мария Нагая — стала матерью убиенного царевича Дмитрия и долго еще (уже будучи постриженной в монахини) продолжала играть роль царской вдовы в трагических событиях Смутного времени, публично признавая чудом спасшимся то одного Лжедмитрия, то другого.

Иван Грозный не колеблясь отправил в монастырь не только собственных супружниц, но и первых двух жен старшего сына Ивана, смертельно раненного железным посохом во время приступа ярости в ноябре 1581 года. Считается, что причиной столкновения с сыном стали сексуальные домогательства отца к третей жене царевича Ивана — Елене Шереметьевой. Словом, в царских покоях, в Кремле и Александровской слободе, ставшей временной столицей государства, происходило примерно то же самое, что несколько раньше в Англии времен царствования Генриха VIII: король, как известно, отличался поразительной распущенностью, имел шесть жен (с некоторыми из них он расправлялся еще более безжалостно, чем Иван Грозный, разрешая семейные конфликты с помощью палача) и не побоялся по данному поводу вступить в открытый конфликт с церковью, разорвать всяческие отношения с Римским папой, положив начало английской Реформации и отправив заодно на плаху строптивого канцлера — великого гуманиста и основоположника европейского утопического социализма Томаса Мора.

Бог точно наказал Ивана Грозного за его грехи: царь умирал долго и мучительно. Считается, что ему помогли отправиться в мир иной раньше времени. Способ отравления выбрали изощренный — под видом лекарств давали снодобье, содержащее смертельную концентрацию ртути. Экспертиза подтвердила это совсем недавно: во время реставрационныз работ в Архангельском соборе Кремля, среди прочих, была вскрыта гробница Ивана IV, и его костные останки отправлены в криминалистическую лабораторию: анализ подтвердил наличие в них повышенного содержания ртути, могущего привести к преждевременной и насильственной смерти. Одновременно известный антрополог М.М. Герасимов создал скульптурный портрет царя, восстановив по черепу его подлинный облик. Герасимов не поддерживал версию насильственной смерти царя. Впрочем, послушаем его самого:

“23 апреля 1963 года специальная комиссия Министерства культуры СССР под председательством профессора А. П. Смирнова вскрыла гробницу царя Ивана IV в целях проведения исторического исследования.

Царь был погребен в белокаменном саркофаге. Вытянутый костяк лежал на спине. Череп его слегка был повернут влево. Правая рука сильно согнута в локте так, что кисть ее соприкасалась с подбородком. Левая рука согнута в локте под прямым углом так, что предплечье и кисть лежали поперек груди. Сохранность скелета хорошая, но основание черепа и правая височная кость совершенно разрушены, кости черепа очень хрупкие. На лице кое-где сохранились отдельные волоски бровей, усов, бороды. Скелет был перекрыт обрывками истлевшей монашеской одежды. На голове, закрывая лицо, лежали остатки клобука и венец с вышитой молитвой. На груди— вышивка с изображением распятия, Голгофы и других обычных деталей. В головах, с левой стороны, стоял синего стекла кубок, расписанный желтой краской. <…>

Царь был высок, не ниже 179 сантиметров, очень тренирован, силен в молодости, но к концу жизни сильно пополнел и, вероятно, весил более 95 килограммов.
В результате нарушения обмена веществ у него возникло раннее окостенение хрящей, в ряде случаев связок и множественное образование остеофитов на всех костях скелета. На всех суставах длинных костей можно видеть следы воспалительного процесса полиартрита. Все хрящи грудины, гортани окостенели и хорошо сохранились. Весь этот комплекс свидетельствует о том, что Иван IV страдал постоянными болевыми ощущениями и, вероятно, очень сильными. Это привело его к осторожному, бережливому отношению к себе. Он, видимо, предпочитал сидеть в кресле с высокой, прямой спинкой, прямо прижавшись к ней. Нам известно, что его нередко из одного покоя в другой переносили в кресле. Такое заведомое ограничение движений в конце концов привело к еще большей утрате подвижности. <…>

Из патологических изменений в скелете можно отметить значительную эррозию позвонков грудного пояса. На всем скелете наблюдается окостенение хрящей, связок, очевидно, это связано с явлением артроза. Вероятно, царь страдал полиартритом, так как на всем скелете отчетливо видны следы деформирующего спанделеза. Итак, совершенно очевидно, что Иван Грозный страдал резким нарушением обмена веществ, возникшим вследствие его образа жизни. Полное отсутствие режима, невоздержание в еде и алкоголе — вот основные причины его недуга, ранней старости и смерти. Вероятнее, что он погиб не в результате злой воли современников, а от собственного недуга. Присутствие ртути в организме следует объяснить тем, что царь пользовался ртутными мазями, ища облегчения от боли в суставах”.

Несмотря на скепсис современных ученых, отравление царя для его современников не являлось тайной. Об этом в один голос свидетельствуют и отечественные, и иностранные авторы. В.Н. Татищев приводит в своей «Истории Российской» факты из утраченной ныне, к сожалению, летописи, созданной в окружении патриарха Иова: здесь прямо говорится об отравлении царя Ивана. В «Записках» Станислава Жолкевского называется и главный заказчик — Борис Годунов: «Он лишил жизни Иоанна, подкупив английского врача, который царя Иоанна лечил…» Приведенный фрагмент, кстати, в свое время привлек внимание А.П. Чехова, выписавшего его при сборе материалов для диссертации «Врачебное дело в России». Другие авторы называют иных лиц, заинтересованных в скорейшем устранении царя. Удивляться этому, разумеется, не приходится, ибо к концу царствования Ивана Грозного врагов у него во много раз больше, чем было в при восхождении на престол.

Джером Горсей, оказавшийся в ту пору в очередной раз в Москве, был вхож в царские покои, и оказался свидетелем последних дней, часов и даже минут жизни Ивана Грозного. В те дни англичанин, прибывший в Москву с посольством, постоянно находился в Кремле, однажды царь даже пригласил его посмотреть «тайную тайных» — свою сокровищницу, где самолично демонстрировал наиболее интересные драгоценные камни и рассказывал об их таинственной силе (рассказ царя дословно записан в дневник любознательного англичанина).

И царь, и его приближенные предчуствовали, что смерть не за горами. О том же свидетельствовали и ноосферные явления. В летописи про то сказано так: «В ту же зиму (1584 года) явилось знамение на небесах в Москве: меж церковью Благовещения и колокольней Ивана Великого явился крест на небесах да звезда с хвостом. Ближние люди возвестили царю Ивану о том знамении, царь же Иван, выйдя на Красное крыльцо и посмотрев на то знамение, сказал окружающим: «Сие знамение ко смерти моей». Понятно, что хвостатая звезда —комета, которая, впрочем, добра никогда не сулила. Но огненный крест —предупреждающий знак ноосферы…

Когда в феврале у царя Ивана появились первые признаки опасного недомогания, в далекую Лапландию были срочно отправлены гонцы с заданием — немедленно доставить в столицу самых лучших колдунов и шаманов: они должны были остановить развитие болезни и излечить царя от смертельного недуга. Но когда знаменитых саамских целителей по санному пути наконец привезли в Москву, они отказались лечить царя. «Он скоро умрет. Мы помочь бессильны,» — сказали лопари-шаманы и назвали точную дату смерти — вечером 18 марта (от царя, естественно, этот безжалостный приговор утаили). Так оно и случилось — шаманы слов на ветер никогда не бросали.
Джером расписывает последний день царя по часам и минутам. Около третьего часа по полудню самодержец отправился в баню. По дороге в мыльню распевал свои любимые стихиры. В покои вернулся около семи — довольный и распаренный. Последние дни царь самостоятельно почти не передвигался — его носили на руках приближенные. Так и в тот роковой вечер: Ивана посадили на постель, и он велел принести шахматы, до которых был большой охотник, решив сыграть перед сном партию-другую с очередным фаворитом — Родионом Биркиным, молодым рязанским дворянином, отправленным после смерти царя послом в Грузию. В некотором отдалении по рангам расположилась свита. Первым стоял Борис Годунов. Джером Горсей находился тут же и описал дальнейшее с кинематографической точностью:

«Царь был одет в распахнутый халат, полотняную рубаху и чулки; он вдруг ослабел и повалился навзничь. Произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие — в аптеку за ноготковой и розовой водой, а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен и окоченел. [Данная фраза переведена в строгой точностью с оригиналом: именно она дала основание некоторым историкам предполагать, что в суматохе Иван Грозный был удушен подушкой. — В.Д]. Некоторая надежда была подана, чтобы остановить панику. Упомянутые Богдан Бельский и Борис Федорович [Годунов], который по завещанию царя был первым из четырех бояр и как брат царицы, жены теперешнего царя Федора Ивановича, вышли на крыльцо в сопровождении своих родственников и приближенных, их вдруг появилось такое великое множество, что было странно это видеть. Приказали начальникам стражи и стрельцам зорко охранять ворота дворца, держа наготове оружие, и зажечь фитили. Ворота Кремля закрылись и хорошо охранялись. Я, со своей стороны, предложил людей, военные припасы в распоряжение князя-правителя. Он принял меня в число своих близких и слуг, прошел мимо, ласково взглянув, и сказал: “Будь верен мне и ничего не бойся”.

Митрополиты, епископы и другая знать стекались в Кремль, отмечая как бы дату своего освобождения. Это были те, кто первыми на святом писании и на кресте хотели принять присягу и поклясться в верности новому царю, Федору Ивановичу. Удивительно много успели сделать за шесть или семь часов: казна была вся опечатана и новые чиновники прибавились к тем, кто уже служил этой семье. Двенадцать тысяч стрельцов и военачальников образовали отряд для охраны стен великого города Москвы; стража была дана и мне для охраны Английского подворья. Посол, сэр Джером Баус, дрожал, ежечасно ожидая смерти и конфискации имущества; его ворота, окна и слуги были заперты, он был лишен всего того изобилия, которое ему доставалось ранее. Борис Федорович — теперь лорд-правитель; и три других главных боярина вместе с ним составили правительство, по воле старого царя: князь Иван Мстиславский, князь Иван Васильевич Шуйский и Микита Романович. Они начали управлять и распоряжаться всеми делами, потребовали отовсюду описи всех богатств, золота, серебра, драгоценностей, произвели осмотр всех приказов и книг годового дохода; были сменены казначеи, советники и служители во всех судах, так же как и все воеводы, начальники и гарнизоны в местах особо опасных. В крепостях, городах и поселках, особо значительных, были посажены верные люди от этой семьи; и таким же образом было сменено окружение царицы — его сестры. Этими мерами он [Борис Годунов] значительно упрочил свою силу и безопасность. Велика была его наблюдательность, которая помогла ему быть прославляемым, почитаемым, уважаемым и грозным для его людей, он поддерживал эти чувства своим умелым поведением, так как был вежлив, приветлив и проявлял любовь как к князьям и боярству, так и к людям всех других сословий».

Ко дню кончины царю Ивану Васильевичу Грозному шел всего лишь 54-й год, хотя на дошедших прижизненных портретах выглядел он глубоким стариком. Сохранился и словесный портрет царя Ивана — на основании свидетельств очевидцев его дал князь Семен Иванович Шаховской в собственноручно написанной «Летописной книге»:
«Царь Иван лицом был некрасив, очи имел серые, длинный крючковатый нос; ростом высок был, сухопар, плечи поднятые, имел грудь широкую, руки крепкие. Был мужем великого разума, в премудростях книжных искусен, весьма красноречив, в бою смел и своему отечеству заступник. С подданными своими, порученными ему от бога, был он очень жесток, в кровопролитии и казни решителен и неумолим. Множество людей от мала и до велика в царствование свое истребил, многие города свои разграбил, многих священноначальников заточил и смерти жестокой предал, и разное другое сотворял с подданными своими, и многих женщин и девиц блудом осквернил. Тот же царь Иван и много хорошего сделал. К воинам своим был весьма благосклонен и все что требовалось для них из казны своей щедро раздавал. Таков был царь Иван».

История все расставила по своим местам. Как бы ни кляли царя Ивана прошлые и нынешние историки и в каких бы смертных грехах его ни обвиняли — они не в силах отрицать: величие России, ее авторитет для остального мира, ее стратегическая мощь во многом утвердились и окончательно укрепились именно в эпоху Ивана Грозного. Его наиболее дальновидным последователям, таким, как Петр I и Екатерина II, осталось добавить лишь несколько дополнительных штрихов к тому великому геополитическому полотну, которое именуется Россия.
Подлинно великие историки (а также политики и писатели) всегда осознавали истинное значение мощной и противоречивой фигуры Ивана IV для последующих судеб Отечества. Их точку зрения во многом сумел выразить Н.М. Карамзин, не пожалевший черной краски, чтобы во всех отвратительных подробностях показать мерзкие деяния Ивана Грозного, и вместе с тем завершивший 9-ю книгу «Истории Государства Российского», посвященную царствованию предпоследнего представителя династии Рюриковичей, следующими провидческими словами:

«В заключение скажем, что добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими; но имя Иоанново блистало на судебнике и напоминало приобретение трех царств могольских [так!]: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы царя-завоевателя; чтил в нем знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название мучителя, данное ему современниками, и по темным слухам о жестокости Иоанновой доныне именует его только Грозным, но различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»

Влияние летописей на формирование общественного сознание и индивидуального мировоззрения неоспоримо. Однажды сформулированное, оно продолжает действовать — непосредственно и опосредованно — на протяжении многих веков, проявляясь в самых неожиданных местах и самым непостижимым образом. Образ Ивана Грозного лучший тому пример. Историки разного калибра вылили на него столько грязи, сколько не выливали, пожалуй, на всех остальных Рюриковичей вместе взятых. И что же? Как уже отмечалось, в обыденном сознании мощная и колоритная фигура Грозного царя нисколько не померкла. В представлении последующих поколений она стала такой же эпической, как былинные князья и богатыри.

Нелишне отметить также, что наши представления о царе Иване в последние полстолетия формировались не столько под воздействием летописных первоисточников и многочисленных научных или околонаучных исследований, но также и художественного фильма Сергея Эйзенштейна “Иван Грозный”. Его влияние на массовое сознание в психологическом ключе сравнимо разве что с ошеломляющим впечатлением, которое производило на зрителей — особенно первоначально — полотно Ильи Репина “Иван Грозный убивает своего сына” (так оно прозвано в обиходе).

Хорошо это или плохо? Правильно или неправильно? Думается, что применительно к данному конкретному случаю — совсем даже неплохо. Сергей Эйзенштейн (1898—1948) создал монументальное кинополотно, равное которому ранее мировой кинематограф никогда не знал (и по сей день не знает). Здесь есть всё — в гармонической целостности: прекрасный, продуманный сценарий, гениальная режиссура; классический, хрестоматийный монтаж; великолепный актерский ансамбль и неповторимая музыка Сергея Прокофьева. По мнению всех без исключения кинокритиков и авторитетных жюри творение Эйзенштейна непременно входит в число десяти лучших фильмов всех времен и народов, нередко открывая этот список.

Фильм никогда бы не стал непревзойденным шедевром, если бы в нем отсутствовали правдивые исторические образы. Автор фильма — не просто выдающийся кинорежиссер, но и один из самых эрудированных людей своего времени. Прежде чем приступить к написанию сценария, а затем и постановке фильма, о царе Иване, он изучил все летописные своды и необозримый океан прочей литературы. В итоге была создана добротная научно-художественная фактура, которая объективно отражала роль жестокой и трагической личности царя и государя всея Руси как радетеля Отечества. Здесь — в противовес обывательским и псевдонаучным стереотипам — успешно преодолен барьер очернительства и отброшен ярлык «кровавого деспота» (приклеенный в основном иностранными злопыхателями).

Судьба великого фильма сложилась трагично. 1-я серия, снятая в тяжелейших условиях эвакуации (начало работы — в апреле 1943 года; вышла на экраны в январе 1945 года), вызвала — несмотря на военное время — всеобщий восторг и получила Сталинскую премию 1-й степени. 2-я серия была отснята ударными темпами, но ее постигла печальная участь. Просмотрев готовый материал, Сталин произнес только одно слово: “Смыть!” После смертельного приговора вождя фильм на целых двенадцать лет был запрещен к показу и вышел на экраны уже после осуждения “культа личности”. Работа над 3-й серией была тотчас же прекращена; успели отснять только несколько эпизодов, из коих сохранился, по меньшей мере, один — допрос немецкого опричника и лазутчика Генриха Штадена. Однако полный киносценарий был издан ранее, и сегодня нетрудно проникнуть в общий замысел всего фильма. Сохранилась и подробная раскадровка 3-й серии, сделанная самим Эйзенштейном, который был отменным рисовальщиком. Безусловно, впечатляет финал трилогии — царь Иван на берегу Балтийского моря — его заветной мечты и, быть может, главного дела всей его жизни. Данная тема рефреном песни (слова Владимира Луговского) проходит через все три серии фильма.
Сталин не скрывал причин своей немилости. Его раздражали не только сцены, где Иван Грозный терзается из-за происходящих по его наущению смертоубийств, но общая концепция сценария. Пригласив создателей киношедевра на беседу, он высказал, одну поразительную мысль, любопытную с точки зрения представлений генералиссимуса о русской истории. Эйзенштейну и Черкасову (исполнителю главной роли) было заявлено следующее: “Вы показали Ивана Грозного чересчур мнительным и мягким (вот так-то!) царем: если бы он довел опричнину до конца и перерезал всех бояр, не было бы в России впоследствии никакого Смутного времени”. Безусловно, доля истины в словах Сталина есть. Но сколь же жестока сия истина!
В.Дёмин

Это интересно

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *